Генераторы правдоподобия
И под её атласной кожей
Н. Гумилёв
Бежит отравленная кровь.
1§
Первым обесценилось образование. По пастбищам разбрелись стада дипломированных образованцев, чей кругозор сколлапсировал в одну-единственную точку — «точку зрения». Изначально словом и делом воплощенный образ жизни, вскоре образование выродилось в поверхностный имидж, дорогостоящее украшение, доказательство не столько духовного богатства, сколько материальной платежеспособности. Далее, по мере оторгашивания, приспосабливаясь к сиюминутному своекорыстию рынка, запущенная еще иезуитами машина окатоличивания потенциальных протестантов перестраивалась в конвейерное производство ученых дураков — они все знали понаслышке, но ничего не познали сами. Всезнающий Фауст — лучшее из них исключение — лишь подтверждает правило: спасен не за то, что исполнил, а за само стремление:
Спасен высокий дух от зла
Произволеньем Божьим:
«Чья жизнь в стремлениях прошла,
Того спасти мы можем».
Бездна божественной тайны разделяет правдоподобие и правду, полноту и исполненность. Правда оправдывает Миропорядок, ежемгновенно исцеляет Космос, точечно локализуя обращение глобального самораспада мертворожденной материи вспять. В правде сохраняется животворяющая чистота потустороннего источника. Правдоподобие же — сиречь «кривда», то есть «искривленная правда» — вода порченая, загрязненная зловредной примесью лжи, не исцеляющая и даже не лечащая, а калечащая. Полнота как процесс страдает мирской незавершенностью: мечтая о вечности неба, она обречена на быстропреходящесть земли. Полнота, непрестанно тлея от вины, отбывает пространственно-временное наказание в тюрьме второго закона термодинамики, а исполненность — актом богоподобного творчества — амнистирует саморазлагающуюся плоть, освобождая ее от рабского послушания могиле. Исполненность как событие входит в смертоносную реку Судьбы добровольно: сокрушительная стихия необходимости не гонит ее вперед, всемогущий случай не швыряет ее о камни. При попутном ветре Вседержительности она непринужденно плывет навстречу долгожданному кораблекрушению:
Умри, пока живой. Родись, пока не умер.
Взаимоотношения правдоподобия и правды не изоморфны взаимоотношениям лжи и правды. Ложь есть чужеродная примесь, обеспорядочивающее злодеяние; подобно нежизнеспособному вирусу, ее репродуктивный цикл замкнут на жертву. Правдоподобие есть заражение многой правды смертоносной болезнью малой лжи, капля горького яда смерти в чаше сладкого вина жизни, отравленное причастие. Как ложь немыслима без жертвы, так правдоподобие — без жертвоприношения.
Современность вознамерилась уравнять правду с правдоподобием, заменить таинство творчества — образ и подобие Творца в творцах — коммерческой тайной генерации. Статистическая неотличимость двух вещей теперь будто бы достаточное условие их взаимозаменяемости. Искусственное, самопровозгласив себя supernatural — сверхъестественным, взбунтовалось против естественного. «Идентичные натуральному» жизнезаменители всех видов, всевозможные протезы реальности осадили и штурмуют саму реальность. Полнота восстала против исполненности.
В отличие от истинного творца, таланта или тем более гения, генератор — это слепорожденная машина по тиражированию подобия без образа. Генерация безобразна по построению: ею движет не целесообразная воля, а усредняющая вероятность. Вероятность же, как и статистика вообще, не знает ничего, кроме полноты, ее удел — быть прескверным переводчиком с поэзии фактического положения на прозу теоретического предположения; это бесконечный процесс аппроксимации, а не событие остановки. Понимая качество как арифметику количеств, этот машинальный оракул предсказывает исключительно прошлое. Лишь животворящее творчество способно преобразить неопределенную статистику в определенную судьбу: посредством творчества, то есть через богоуподобление, механизм как счетное множество частей перерождается в организм как невычислимую целостность.
Предыдущее Средневековье началось утратой культуры в себе; нынешнее — утратой себя в культуре. На пространстве культуры определена мера подобия. Культура несовершенно воплощает образ, по происхождению — не просто внеземной, а именно неотмирный. В отрыве от образа культура есть топология смыслов, метафорическая игра светотеней Истории. Как и статистика, несущие пласты культуры залегают в недрах прошлого. Культура есть продукт жизнедеятельности смерти, ее прощальный дар — человеку, а не человечеству. Старое Средневековье по сути варварство — образ без подобия, оголенная сердцевина без защитной скорлупы. Новое Средневековье — это не бескультурность, а обезображивание культуры, ее грехопадение до крикливо-разноцветной пустотелости вавилонского смешения подобий. Новое Средневековье — время нелепого великолепия, всезнающих невежд, богатых нищих. Человечество сильно как никогда, а человек — как никогда слаб. Наступило время повального развоплощения, общеобязательного обезличивания. Гениальность — убита, талант — изгнан, на трон цифровой империи современности садится Зверь воинствующего кое-какерства. На небосводе зажглась электрическая лампа алгодеизма — главной ереси Нового Средневековья.
2§
Как и Старое, Новое Средневековье питается мертвечиной: неслучайно латинский corpus есть corpse самой латыни. Тогда материальным носителем мировой культуры был языческий Рим — христиане пережгли мраморный труп Форума на известь. Предыдущее Средневековье приняло вероучение Христа, нынешнее — обратилось в алгодеизм. Их сходство на поверхности заслоняет судьбоносную разницу на глубине: через заимствованные латынь, базилику и право — чужое подобие — христианство явило свой образ, которого алгодеизм как религия максимизации правдоподобия лишен по определению. Сейчас мировую культуру несет то ли наполовину, то ли полностью мертвый Интернет, и апостолы новой веры фанатично разлагают его виртуальные останки на токены: машинное обучение обеспечено машинным пищеварением. Наступила бердяевская полночь Просвещения — в катакомбах дата-центров множатся агенты роботизированного трупоедства:
Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию.
Правда связывает причину и следствие неалгебраическим отношением оправдания, а не пространственно-временной каузальностью; она сродни не творению, а самому Творцу: «Который есть и был и грядет, Вседержитель». Нельзя максимизировать правду, непослушную палате мер и весов, но можно правдоподобие — через техноритуал backpropagation, идущий от следствия к причине, следовательно, замкнутый внутри нулевого конуса. В бездну божественной тайны нельзя спуститься — ни методом градиентного спуска, ни методом вообще, ибо путь в нее (μέθοδος — «путь вслед») есть неповторимое Сошествие. Если правда — это предельный переход неотмирной бездны, то правдоподобие — асимптотическое блуждание по мирской яме. Всякий метод, как и всякая технология, формализует путь как воспроизведение — пошаговую наполненность в ущерб исполненности самого путешествия. Так коловращение Жизни вырождается в порочный круг, Инферно кристаллической периодичности — статистическое уродование опыта до эксперимента.
Нераскаянный грех современной цивилизации не столько в оскоплении метафизики до физики, сколько в обесценивании времени как кайроса — отказе от исполненности Истории ради ее потребительской наполненности. Павел, апостол старой веры, приравнивает «вот, теперь» ко «спасению»:
Вот, теперь время благоприятное, вот, теперь день спасения.
Посредством стандартизации техника переводит время в экономический ресурс, накопляемое сырье: павловское «вот, теперь» превращается во «вот, сколько». Эталон метра прошел многовековой путь от «локтей» Старого Средневековья, через долю дуги от полюса до экватора, до платиноиридиевого бруска, длины волны криптона и, наконец, расстояния, проходимого светом за 1/299 792 458 секунды. В итоге даже пространство замкнулось на время. «Time is Money» — поучает Бенджамин Франклин, следовательно, накопление денег есть накопление времени и наоборот. Капитал времени проедают индустрии всевозможных развлечений: чем Лас-Вегас не скотобойня для времени — времябойня? В его казино нет часов, и время там проигрывают в денежном эквиваленте:
As if you could kill time without injuring eternity.1
Как правдоподобие не есть правда, так и накопление времени не есть своевременность. Правдоподобие вместо правды — это падшая правда; летопись вместо Истории — это падшее время.
Старое Средневековье переходит в Новое через подмену настоящего «вот, теперь» — прошлым «вот, уже»: «воскресение уже было»2. Ересь новорожденного алгодеизма в том, будто достаточное правдоподобие уже правда; будто на вездеходе частных производных уже повторилось Сошествие; будто живая гармония уже поверена патологоанатомирующей алгеброй. Настоящее занавесила ночь научно-технического мракобесия, гонений смысла возгордившимися смыслозаменителями — вскоре повсеместное распространение интеллекта искусственного обнажит повальную нехватку естественного. Впереди кровопролитное жертвоприношение организмов во имя организации. Новый «Органон» сгенерируют машины безымянных бедствий:
Я есмь — не знающий последствий
слепорожденный инструмент,
машина безымянных бедствий,
фантом бессовестных легенд.
Поступок — бешеная птица,
слова — отравленная снедь.
Нельзя, нельзя остановиться,
а пробудиться — это смерть.Я есмь — сознание. Как только
уразумею, что творю,
взлечу в хохочущих осколках
и в адском пламени сгорю.Я есмь — огонь вселенской муки,
пожар последнего стыда.
Мои обугленные руки
построят ваши города.
3§
Воплощенный образ называется «образцом» — от экстенсионально узнаваемого «подобия» он отличается интенсионально познаваемой самодостаточностью. «Иду на вы» — так образец утверждает себя в столпотворении подобий. Последние — наблюдаются через отражения в кривых зеркалах субъективизма, их определяет внешнее поведение — параметрически, но не внутреннее содержание: как ангелы — бестелесны, так они — безобразны. Напрасно Фауст по Сокурову вскрывал трупы в поисках бессмертной души3: подобия лишены сокровенного, до срока ненаблюдаемого. Образцы — созерцаются: чем сто раз видеть их важнее однажды увидеть. Вдобавок образцы сотворяются частично скрытыми — покуда завесосдирающий апокалипсис не высвободит их тайну. Добровольный конец образца в предназначенные час и место есть самореализация, а не самоубийство: суицидник Сократ — живое тому доказательство. Техника как ремесло — падшее искусство — будучи бессильна воспроизвести образец, с предсказуемой погрешностью производит внисходящие уподобления — то есть изуродованные образцы:
Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху.
Неравенство искусства ремеслу обусловливает превосходство мраморной скульптуры над мрамором. Образец — первоисточник всякого уподобления, образ — первоисточник всякого образца, Творец — первоисточник всякого образа. Потому в Книге Бытия подобие следует за образом, а не наоборот: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему». И в следующем же стихе производное «подобие» умалчивается: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».
«Как будто можно убить время, не ранив вечности». Генри Дэвид Торо, «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854), глава «Хозяйство»; оригинал. ↩
Об Именее и Филите, «которые отступили от истины, говоря, что воскресение уже было, и разрушают в некоторых веру» (2 Тим. 2:18). Ср. обличение коринфян: «Вы уже пресытились, вы уже обогатились, вы стали царствовать без нас» (1 Кор. 4:8); и предостережение фессалоникийцам «не спешить колебаться умом… будто уже наступает день Христов» (2 Фес. 2:2). О себе Павел говорит обратное: «Говорю так не потому, чтобы я уже достиг, или усовершился; но стремлюсь… забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели» (Флп. 3:12–14); «Ибо мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда» (Рим. 8:24). Евангельское «уже» неотделимо от «еще не»: «наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия» (Ин. 5:25); а «ныне» есть срок, который можно упустить: «наставляйте друг друга каждый день, доколе можно говорить: „ныне“» (Евр. 3:13). ↩
«Фауст» Александра Сокурова (2011), начальная сцена. ↩