Генераторы правдоподобия

1

Первым обесценилось образование. По пастбищам разбрелись стада дипломированных образованцев, чей кругозор сколлапсировал в одну-единственную точку — «точку зрения». Изначально словом и делом воплощенный образ жизни, вскоре образование выродилось в поверхностный имидж, дорогостоящее украшение, доказательство не столько духовного богатства, сколько материальной платежеспособности. Далее, по мере оторгашивания, приспосабливаясь к сиюминутному своекорыстию рынка, запущенная еще иезуитами машина окатоличивания потенциальных протестантов перестраивалась в конвейерное производство ученых дураков — они все знали понаслышке, но ничего не познали сами. Всезнающий Фауст — лучшее из них исключение — лишь подтверждает правило: спасен не за то, что исполнил, а за само стремление:

Спасен высокий дух от зла

Произволеньем Божьим:

"Чья жизнь в стремлениях прошла,

Того спасти мы можем".

Бездна божественной тайны разделяет правдоподобие и правду, полноту и исполненность. Правда оправдывает Миропорядок, ежемгновенно исцеляет Космос, точечно локализуя обращение глобального самораспада мертворожденной материи вспять. В правде сохраняется животворяющая чистота потустороннего источника. Правдоподобие же — сиречь «кривда», то есть «искривленная правда» — вода порченая, загрязненная зловредной примесью лжи, не исцеляющая и даже не лечащая, а калечащая. Полнота как процесс страдает мирской незавершенностью: мечтая о вечности неба, она обречена на быстропреходящесть земли. Полнота, непрестанно тлея от вины, отбывает пространственно-временное наказание в тюрьме второго закона термодинамики, а исполненность — актом богоподобного творчества — амнистирует саморазлагающуюся плоть, освобождая ее от рабского послушания могиле. Исполненность как событие входит в смертоносную реку Судьбы добровольно: сокрушительная стихия необходимости не гонит ее вперед, всемогущий случай не швыряет ее о камни. При попутном ветре Вседержительности она непринужденно плывет навстречу долгожданному кораблекрушению:

Умри, пока живой. Родись, пока не умер.

Взаимоотношения правдоподобия и правды не изоморфны взаимоотношениям лжи и правды. Ложь есть чужеродная примесь, обеспорядочивающее злодеяние; подобно нежизнеспособному вирусу, ее репродуктивный цикл замкнут на жертву. Правдоподобие есть заражение многой правды смертоносной болезнью малой лжи, капля горького яда смерти в чаше сладкого вина жизни, отравленное причастие. Как ложь немыслима без жертвы, так правдоподобие — без жертвоприношения.

Современность вознамерилась уравнять правду с правдоподобием, заменить таинство творчества — образ и подобие Творца в творцах — коммерческой тайной генерации. Статистическая неотличимость двух вещей теперь будто бы достаточное условие их взаимозаменяемости. Искусственное, самопровозгласив себя supernatural — сверхъестественным, взбунтовалось против естественного. «Идентичные натуральному» жизнезаменители всех видов, всевозможные протезы реальности осадили и штурмуют саму реальность. Полнота восстала против исполненности.

В отличие от истинного творца, таланта или тем более гения, генератор — это слепорожденная машина по тиражированию подобия без образа. Генерация безобразна по построению: ею движет не целесообразная воля, а усредняющая вероятность. Вероятность же, как и статистика вообще, не знает ничего, кроме полноты, ее удел — быть прескверным переводчиком с поэзии фактического положения на прозу теоретического предположения; это бесконечный процесс аппроксимации, а не событие остановки. Понимая качество как арифметику количеств, этот машинальный оракул предсказывает исключительно прошлое. Лишь животворящее творчество способно преобразить неопределенную статистику в определенную судьбу: посредством творчества, то есть через богоуподобление, механизм как счетное множество частей перерождается в организм как невычислимую целостность.

Предыдущее Средневековье началось утратой культуры в себе; нынешнее — утратой себя в культуре. На пространстве культуры определена мера подобия. Культура несовершенно воплощает образ, по происхождению — не просто внеземной, а именно неотмирный. В отрыве от образа культура есть топология смыслов, метафорическая игра светотеней Истории. Как и статистика, несущие пласты культуры залегают в недрах прошлого. Культура есть продукт жизнедеятельности смерти, ее прощальный дар — человеку, а не человечеству. Старое Средневековье по сути варварство — образ без подобия, оголенная сердцевина без защитной скорлупы. Новое Средневековье — это не бескультурность, а обезображивание культуры, ее грехопадение до крикливо-разноцветной пустотелости вавилонского смешения подобий. Новое Средневековье — время нелепого великолепия, всезнающих невежд, богатых нищих. Человечество сильно как никогда, а человек — как никогда слаб. Наступило время повального развоплощения, общеобязательного обезличивания. Гениальность — убита, талант — изгнан, на трон цифровой империи современности садится Зверь воинствующего кое-какерства. На небосводе зажглась электрическая лампа алгодеизма — главной ереси Нового Средневековья.