Мозаичный портрет автора, набранный смальтой
Thesaurus sensuum

Слово о русском checkисте

1§

Утро русского чекиста начинается после полудня. Они ненавидят дневной свет за болтливую легкомысленность; за небрежение подлунными тайнами ночи; за жизнерадостный градиент светотеней, размазывающий строгую границу между белым и черным, своими и чужими, добром и злом. Они не спят, а вынужденно претерпевают сон, ибо контр-революция — в отличие от революции — бодрствует беспрерывно. Русский чекист засыпает во всеоружии на случай, если и во сне тоже придется кого-нибудь расстрелять: вездесущим врагам Уродины нет пощады даже в сновидениях. В знак траура по завтрашнему дню они носят черные кожанки: сегодня всегда хуже, чем вчера, а завтра — всегда хуже, чем сегодня. Будущее они понимают как непримиримую войну на уничтожение — с настоящим, а не в настоящем. Ведь сказано в Писании:

Настоящий русский чекист ненавидит настоящее.

Таким был русский чекист Цугцванг. Стрелки на старинном циферблате показывали 12:12, когда, сквозь мучительное ощущение недосыпа, он вынырнул обратно в реальность очередного будня. Понедельник? Пятница? — ему безразлично: у рыцарей ордена ЧК не бывает выходных. Во рту стоял гадкий привкус бессмысленности существования, привычно закуриваемый сигаретой и запиваемый двойным кофе. Рука вслепую потянулась вниз, однако среди засохших объедков пиццы, полупустых бутылок Забайкальской Неколы, переполненных пепельниц в стиле «ампир для бедных» и повсюду разбросанных бумаг из многочисленных досье — не нашлось ни одной непустой пачки. Нащупав несколько окурков, он глубоко затянулся каждым поочередно, едва не обжегши изящные пальцы несостоявшегося пианиста. Едкий дым овеял щетинистое лицо, застоялый воздух наполнился кисло-сладким ароматом тлеющего табака. Выпитая залпом чашка вчерашнего кофе завершила священный ритуал пробуждения.

Со стены с нескрываемым презрением взирали страхотворящие образы вождей. На кривом гвоздике пониже висел именной клинок, стальное лезвие которого высвечивало две душеспасительные надписи: «СИЛА В ПРАВДЕ» (церковно-ордынской вязью) и почти невидимое «made in China». «Лучше бы просто: СИЛА В CHINA!» — предосудительно подумалось Цугцвангу под неусыпным надзором настенных изображений, в чьей способности читать чужие мысли, особенно греховные, он ничуть не сомневался. Гладь безжалостного металла заменяла бедному рыцарю зеркало: никакому другому отражению он бы не поверил. Как написано в Катехизисе Революционера — единственной книге, которую он читал ежедневно как молитвослов:

Не поверить — а проверить и перепроверить.

— Близится конец Ленинуила, да очистит его Священный Огонь, — размышлял Цугцванг. — Великие и не очень Инквизиторы замерли в ожидании последней воли пророка, а он замер в предсмертном параличе. Церебральный атеросклероз Ленинуила правит Орденом не хуже самого Ленинуила, — эта мысль донельзя разозлила Генсека, отчего он сперва безудержно расхохотался, а затем, вдруг посерьезнев, с размаха ударил по красной кнопке на краю стола. Входная дверь немедленно отворилась, на пороге показался дежурный послушник.

— Генеральный Секретарь, — за смиренным приветствием по уставу последовало молчаливое ожидание дальнейших указаний. Смерив подчиненного суровым взглядом, Цугцванг спросил:

— Совершенно секретные есть?

— Только что доставлено, — отчеканил дежурный, с готовностью протягивая запечатанный конверт.

Цугцванг внимательно осмотрел печать Ордена, после чего ловко срезал ее именным клинком. Ожидаемо, внутри находилась оперативная шифровка о состоянии здоровья Ленинуила. Опять «признаков разложения не обнаружено, констатировать смерть невозможно». Вот уже который день он покоится абсолютно без движения, ничего не ест и не пьет, даже не дышит. Тело пророка оказалось поистине нетленным!.. Вопреки попытке замалчивания, молва о чуде распространилась уже и за пределами Ордена. Все шло по плану, пока случайно не обнаружилось, что умирающий пророк в строжайшей тайне от всех написал и собственноручно запечатал завещание — с недвусмысленным наказом: «товарищу Цугцвангу лично, после моей смерти». Так случай толкал его — одновременно и Генсека, и ближайшего сподвижника пророка — на следующий ход: Цугцванг попал в цугцванг.

Двадцать лет назад Орден подарил Цугцвангу вторую жизнь. Мать, дошедшая до предельного отчаяния от нескончаемых семейных неурядиц, отравила алкозависимого отца, когда их единственному сыну исполнилось тринадцать. Следствие признало ее невменяемой и заперло в охраняемом доме для умалишенных, где на третий день она застрелилась, выхватив пистолет из кобуры неосторожного конвоира. За какие-то три дня мальчик стал мужчиной, — во всяком случае, так утверждает официальная биография. Разумеется, тогда Цугцванг носил мирское имя, но, как и все в миру, оно нисколько не выражало сути. Орден в лице Великого Инквизитора № 0022 [у них не остается даже имени: любые различия сгорают в Священном Огне — такова цена за величие] взял осиротевшего волчонка на воспитание. Спустя десять лет из него вырос настоящий волк. Когда Орден нуждался в деньгах, Цугцванг бесстрашно рисковал собой, организовывая лихие налеты прямо на виду тогда еще могущественной Охранки. Когда Ордену понадобилась печать, он занялся подпольной типографией, в невозможных условиях наладив не только массовый тираж, но и распространение среди быдла [так на церковно-ордынском называются неверующие миряне, верующих называют «электорат»]. Его неоднократно швыряли в сибирский холод ссылок, но будущий Генсек сбегал, чтобы по возвращении заняться тем же самым, замыкая кровавый круг преступлений и наказаний. Годами Цугцванг самоотверженно служил Ордену. Однажды его заметил сам Ленинуил — и приблизил к себе как личного секретаря. Вскоре по мановению пророка Цугцванга назначили на малопонятную должность — Генеральным Секретарем: незаметно не только для всей остальной стаи, но даже и для самого Ленинуила, — волк становился вожаком.

2§

Тем временем древний град задыхался от безветренной жары. Над многомиллионным столпотворением возвышались железобетонные переростки новостроек. Раскаленные моторы рычали на светофоры, искалеченные гражданской войной — одноногие и одноглазые. Кровожадно лязгали переполненные трамваи, один даже переехал некоего Берлиоза — по Патриаршим покатилась никем не замеченная голова. Каждый вдох давался с усилием: разгоряченный воздух так кипятил кровь, что плавились чувства и таяли мысли — перемешиваясь в однородную жижу, проступая наружу липким потом. Всем городом овладел повальный ужас — ему не смели ни смотреть в глаза, ни называть по имени.

И только один заметил голову Берлиоза. Только он дерзнул призвать непроизносимое имя. Только его рукописи не горят — даже в Священном Огне. Задумчиво склоняясь над затасканной тетрадью, забыв жару и жажду, он по два-три раза перечитывал недописанные абзацы и густо вычеркивал, почти вымарывал, лишнее. Тесная комнатенка напоминала келью Цугцванга, только вместо табака пахло лекарствами. В книжный шкаф примерно человеческого роста едва вмещались всевозможные справочники по медицине. Иногда он бессознательно сжимал пульсирующие виски обеими руками: внутрь черепной коробки заползала шипящая змея гемикрании — единственно верная ему подруга.

Действительно, ни одна женщина не любила его так, как мигрень. Она оставалась преданной супругой и в радости, и в горе, причем второе вытекало из первого. Мигрень появлялась внезапно, в минуты высочайшего вдохновения или глубочайшей усталости. Тогда окружающий мир затуманивало облако расползающейся боли; свет, звук и прикосновения становились нестерпимы; весь пространственно-временной континуум сжимался в точку — острие пера, которым он высекал просветленные страданием словосочетания: Священный Огонь в действии — сгорало все, кроме истины.

Что есть истина?.. — на этом вопросе рукопись резко обрывалась. Истина в том, что у него опять разболелась голова — так сильно, что он малодушно помышляет о загранице.

Истерично заверещал будильник. Торопливо надев мешковатого вида пиджак, натянув на замутненную голову шляпу с широкими полями, он преодолел дверь — оптическую иллюзию отделенности от остальной коммуны. Воняло горелым маслом и немытыми телами. Управдом, громко матерясь, расклеивал сегодняшнюю афишу поверх вчерашних: уже в десятый раз подряд во МХАТе — «Дни Турбиных», хотя ночи — страшнее дней. Бегающие по коридору школьники играли в войну; однажды их, доигравшихся, похоронят в братской могиле — такой же коммуне, только загробной. Бабы без умолку перекрикивались через задымленную кухню — каждая с каждой одновременно: их болтовня — столь же безвкусна, сколь похлебка. Наперекор броуновскому движению осточертевших лиц и голосов, превозмогая резкие приступы головокружения, он спешил к выходу. Перед ним — замолкали. Ему — уступали дорогу. Он — Мастер.

В Мраксизме — вероучении Ордена — коммуна есть таинство обезличивания в Священном Огне. После кроваво-красной победы над ересью белых ортодоксальный символ веры окончательно и бесповоротно канонизировал «communio sanctorum», то есть — «коммуну святых». Всех белых, кроме Мастера — таков обычай: оставлять ровно одного еретика живым в память о самой ереси — поголовно предали Огню. Суть лжеучения в том, что они напрочь отвергали богоугодность самосожжения. Они учили, будто святой излучает белый свет благодати — горит, но не сгорает. Никто, кроме Мастера, не мог бы утверждать «рукописи не горят» безнаказанно.

По канону коммуна преобразует грешников в святых, то есть, говоря церковно-ордынским, быдло — в электорат. Преобразование происходит по миротворящим законам диалектического материализма, главный из которых это переход количества в стукачество. Коммуна призвана стирать различия, в ней совершается чудо термодинамического усреднения, она очищает коллектив от зловредной примеси индивидуальности. Как следствие, электорат не знает единственного числа, обезличен до состояния гомогенного множества равнозначно незначительных голосов, сумма которых сходится к историческому нулю: в пределе быдло становится народом, а народ — по теореме Пушкина-Годунова — безмолвствует. Словами Писания:

Обожение через обожжение.

Кризис веры, повлекший исчезновение белых, как раз потому и случился, что обожжение происходило повсеместно, а обожение — воочию не видел никто. Впрочем, весь Мраксизм построен на диалектическом противоречии между тем, что слышишь на проповеди и тем, что видишь вне ее.

Когда Мастер оказался снаружи, ему вдруг привиделась заграница. Кровопийцы и людоеды, бесы и черти, вероотступники и богохульники разгуливали в ослепительно белых пиджаках, курили ароматные сигары и показательно пересчитывали самое мерзкое, до чего когда-либо дотрагивалась рука человеческая — валюту. Чума сатанинского веселья передавалась от твари к твари, от грешника к грешнику — настолько заразительная, что поневоле и ему тоже захотелось и изящный костюм, и вкусную сигару, и хотя бы чуть-чуть приятно утяжеляющей пустой карман валюты. Наваждение продолжалось недолго: сквозь предосудительное зрелище проступила окровавленная голова Берлиоза, оскалилась хищной улыбкой чеширского кота и тоном заклинателя стихий пропела следующее:

— Очнись, Мастер! Пора в Кисловодск…

Услышав это, Мастер будто пробудился от кошмара — наяву. Проясневшему взору открылась обычная улица, переполненная обычными людьми — никакими, как все.

«Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова» — неожиданно для себя самого прошептал продолжение, вынырнувшее откуда-то из непроглядных глубин его бездонного мироощущения. Нечто встало на свое место: в одночасье он осознал не о ком, а о чем напишет дальше.

3§

Кисловодск [полное имя: Кислородоводородск] так и остался бы полупустующим гарнизоном на южном крае умирающей империи, если бы Ленинуил, защищаясь от беспощадной Охранки, не совершил пресуществление воды в водородную бомбу. В судьбоносную ночь на почерневшем небосводе не зажглась ни одна звезда. Зловещая тишь снизошла на землю — в ее красноречивом молчании читались те неотмирные истины, о которых не сказать словами. Кверху торчали острые клыки гор — это древний змий затаился в ожидании начала конца.

Пророк молился поодаль, в одиночку, а его телохранителей одолело наваждение сна:

— Чем хуже, тем лучше!.. Чем хуже, тем лучше!.. — коленопреклоненный, полушепотом повторял он с таким смирением, на которое обычный смертный не способен. Закончив молитву, пророк нетерпеливо разбудил нескольких сподвижников и с нескрываемой укоризной в дрожащем от напряжения голосе потребовал кубок революционного гнева. Оторопев спросонья, ему подали старинный византийский потир из позолоченного серебра, потемневшего со времен Софьи Палеолог, с изображением двуглавого орла и чеканной надписью: «пойдешь направо — там Китай драконит, налево — НАТО нападет». Ленинуил зачерпнул нарзана из горного источника и, по-кавказски поднявши наполненную чашу вверх, провозгласил пророческий тост:

— Прямо пойдешь — тоже жив не будешь! Так пусть же мы как мученики попадем в рай, а они просто сдохнут!.. — и залпом осушил чашу до дна. А дальше…

…что и как случилось дальше никто доподлинно не знает. Тревожно залаяли собаки, раздался гулкий топот лошадиных копыт. Охранка силами казачьего полка взяла их в плотное кольцо: бежать некуда, а помилованию — не быть. В переломный момент Ленинуил задрожал будто от внутреннего взрыва сверхчеловеческой силы и беспомощно выронил позолоченный потир наземь. Глаза его покраснели от крови, по всему телу повздувались вены, завязались узлы нестерпимых судорог. Он пытался что-то произнести, но горло сдавило внезапное удушье. Из безгласно раскрытого рта точно в сердцевину черного небосвода ударил пронзительный луч ослепительно белого света. Все вокруг моментально вспыхнуло — Священным Огнем.

Быдлопедия, статья «Православий»:

Православий (Pv, условный атомный номер 988, группа сверхтяжелых химических элементов-богоносцев) — это архиплотный металл с «острова стабильности». Его кристаллическая решетка обладает сакральной симметрией, удерживаемой благодаря непрерывному обмену боготронами — нуль-частицами божественной благодати. В естественном состоянии элемент вполне миролюбив; однако при контакте тела Ленинуила (см. «Нетленные Мощи Пророка») с нарзаном Кисловодска (см. «Кислородоводородск»), обогащенным византийским православием (см. «Живая Вода»), ядра преисполняются революционного гнева и впадают в цепную реакцию раскола, вследствие которой чудий, тайний и авторитетий (см. три ипостаси «Чудотворной Троицы» — единосущные по заряду, различные по массе) сливаются воедино (см. «закон Раскольникова-Достоевского») с мгновенным выделением энергии, достаточной для низвержения в Пожар Мировой Революции (см. «Священный Огонь») всех врагов Ордена (см. «контр-революция»).

Сюда же перенаправляют: «Первое пришествие Царь-бомбы», «Воплощение Священного Огня», «Пожар Мировой Революции».

Когда Ленинуил вернулся в себя, то ни своих, ни чужих — не осталось. Он очнулся в полном одиночестве, окруженный мрачной пустыней смерти. По его телу добегали остаточные всполохи испепеляющего зарева, но прежняя боль исчезла. Пророк осторожно ощупал слегка обожженное лицо, сделал неуверенный вдох, потом еще и еще один. Воняло гарью и человеческим мясом: трупное зловоние врагов революции ничуть не лучше благовония ее друзей. Священный Огонь воплотился во взрывной эквивалент пятидесяти мегатонн тротила.

— Он пришел умереть за нас?.. За Орден?.. — прошептал пророк и снова отключился. Так он лежал, яко труп, и снилось ему небытие, пока громогласный голос из ниоткуда и отовсюду не наказал:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.

Орден, запрещенный и преследуемый, выживая во враждебных условиях дореволюционной цензуры, выработал защитное двуязычие — церковно-ордынское наречие умолчаний и оглашений, лучшим образцом которого считается сам Катехизис:

Недосказанное определяет сказанное.

Каждый русский чекист читает не столько «по» строкам, сколько «между» ними. Ленинуил, как первый рыцарь Ордена, прочел последнюю строку — «глаголом жги сердца людей» — своеобразно: он решил, что пора явить богоугодное насилие повсюду! Никто не знает, как он — в одиночку! — проделал опаснейший путь обратно, но по нежданном возвращении именно с его подачи в затхлых катакомбах Ордена родился план, большинству казавшийся верным самоубийством, — план по захвату власти с помощью уже испытанного божественного орудия, то есть бомбы для цареубийства — второго пришествия Царь-бомбы, на церковно-ордынской фене — «Второго Интернационала». В те дни Орден переживал небывалый упадок: секретные каналы связи давно разоблачены старорежимными ищейками, проверенные посредники — так или иначе завербованы; доверять нельзя никому, даже самому себе, а богоизбранному — можно. Вера многих почти угасла, но Ленинуил — верил фанатично, с таким запалом искренности, что вскоре зажег остальных. Изверившиеся вновь уверовали — не в бомбу и не в пророка, а в пророка с бомбой и его взрывоопасное вероучение:

— …мы как мученики попадем в рай, а они просто сдохнут!..

Виртуоз стратегии и тактики, Ленинуил сыграл на близорукости врага:

— Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор, — он настоял на эксплуатации печати противника в открытую, на всеобщем обозрении, ведь самиздат еще не появился. Впоследствии ставшую исторической фразу «Пора в Кисловодск!» — и неподозрительную, и редкую одновременно — согласовали как условный сигнал, по которому рвущаяся к власти братва русских чекистов догадается, что текст написан на церковно-ордынском. Например, «Над Зимним Дворцом безоблачное небо… не пора ли в Кисловодск?!» означало: враг потерял бдительность, необходимо атаковать. Еще пример: «От головной боли парижский доктор Гильотен советует: пора в Кисловодск!». Встречалась и реклама вроде «Нарзан: освежает, оздоровляет, освобождает будущее от прошлого. Пора в Кисловодск!». Пребывая в полной боевой готовности, рыцари Ордена ожидали окончательного решения: когда и где? Ленинуил чувствовал, что время на исходе — Охранка опять сжимала удушливый круг подозрения, словно петлю, когда-то затянувшуюся вокруг шеи его родного брата.

Наконец, 24 октября в газете «Настоящее время» в рубрике «Расписание поездов» на последней странице, в самом низу, за едва заметным шрифтом пряталась долгожданная приписка:

Черноморско-Кавказское товарищество напоминает, что пора в Кисловодск. Отправление членов Ч.К. состоится завтра в 10 утра с Финляндского вокзала.

Сбылось его второе пророчество: из искры возгорелось пламя.

4§

Вечерело. Беспощадная жара, окончательно обессилев, сдалась на милость сумеречной прохлады. Из стеклянных глазниц окон струился безблагодатный свет ламп накаливания. Редких прохожих на опустевших улицах преследовали их кривые отражения и обманчивые полутени. Все в этом городе было лживо, не по-настоящему — даже бытовой страх перешептываний на кухнях подделывался под хтонический ужас.

МХАТ скорее напоминал средневековую крепость, нежели монастырь. На протяжении веков его неприступные стены защищают добро от зла, то есть русских чекистов от демонов жидомасонствующих спецслужб, неслышно крадущихся под покровом ночи. Монастырь Хоровода Атомов (МХАТ) основал преподобный игумен Станиславский, теоретик и практик экзорцизма по системе перевоплощения бесов в свиней, впоследствии названной в его честь. Как и другой прославленный рыцарь Ордена и по совместительству брат-близнец, Фома Неверующий, Станиславский тоже никому и ничему не верил — настолько, что всегда пересчитывал сдачу ровно трижды (дважды ему казалось неубедительным), беспрестанно твердя: «Не верю!» Именно в нем святоотеческое предание усматривает родоначальника checkизма, поскольку его монашеский устав сводится к трем апофатическим заповедям — на церковно-ордынской фене, «понятиям честного зека»:

Не верь.
Не бойся.
Не проси.

Цугцванг был начитан, насмотрен и более всего наслышан — наушников и шпионов в его секретной коллекции насчитывалось несопоставимо больше, чем книг и картин, взятых вместе. Однако история Ордена ему известна отнюдь не понаслышке, а из первоисточников. Он точно знал, что весь революционный пафос checkизма рожден от изнасилования целомудренного начала Византии — фаллообразными наконечниками Золотой Орды. Впрочем, в те смутные времена на Чуди умело делались лишь две вещи, о которых не без признаков прогрессирующего поцреотизма упоминает «Повесть безвременных бед»: «веселие пити да благочестиво воровати, ибо не можем без того быти». Поэтому вскоре после нашествия Золотую Орду по привычке распилили надвое: вертухаи приватизировали золото и блаженно вознеслись (на частном самолете) в Лондон; всех остальных поголовно замордовали — то есть добровольно-принудительно приобщили к святыне Орды: военнообязанному победобесию. Короче, одним — золотая виза, а другим — повестка в военкомат.

К парадному подъезду с изображением безобидной чайки бесшумно подкатила другая, намного более опасная, хищная, бронированная и вооруженная навесными пулеметами «Чайка». Ее литые диски в форме Уробороса при езде создавали оптическую иллюзию не то бесконечности, не то безнадежности борьбы: «все будет так / исхода нет». Сквозь приоткрытое окошко задней правой двери просвечивал неоновый пурпур роскошного салона, откуда улетучивался кисло-сладкий аромат табака, ванили и металла. Так пахнет властная сила, так пахнет сильная власть.

У входа в здание выстроилось плотное оцепление из отборных бойцов спецназа. Они стояли неестественно ровно, словно римская колоннада, и смотрели, не шевелясь, строго перед собой — тем взглядом фанатика, преданность вперемешку с испугом, из-за которого их прозвали «псами революции».

Цугцванг сам распахнул дверь вертухаймобиля и вышел без посторонней помощи, ибо Катехизис учит:

Сильным мира сего — подают руку, сильнейшим — ее целуют.

Вместо приветствия солдаты стали выстукивать ритм боевого марша, со стремительно нарастающей частотой ударяя прикладами заряженных автоматов о титановые бронежилеты с изображением двуглавого орла и ободряющей надписью «С НАМИ БОГ — С НИМИ ХУЙ». Немного подождав, повелительным жестом правой ладони Цугцванг приказал им стихнуть — в ночи сверкнул золотой перстень-печатка, подаренный ему самим пророком. Тут же воцарилась непререкаемая тишина. Вслед за пружинистым целеустремленным шагом Генерального Секретаря, неуклюже переступая коротенькими ножками, полушел-полубежал его бессменный заместитель — лысый и сутулый старик Проебышев, названный так за талант все проебывать.

Цугцванг наотрез не признавал белый цвет — рыцарю красного Ордена, ордена вина и крови, не к лицу напускная чистоплотность. Вдобавок, запах крахмала и хлорки казался ему навязчивым, крикливым. Белая ткань несговорчива и злопамятна — на ней остаются несмываемые пятна прошлых грехов. Но сегодня — «Дни Турбиных», и он решил, хоть и не вполне осознавая почему, надеть белоснежный китель. Впрочем, на самом видном месте — на груди, вровень с сердцем — горделиво сияла Красная Звезда. За всю гражданскую войну высшей награды удостоились считанные герои — Цугцванг заслуженно входил в их число.

В фойе — шумно и многолюдно, сразу же обдает тошнотворной смесью духов и алкоголя. Безвкусно разодетые красавцы и красавицы прохаживались из угла в угол, тут и там приостанавливаясь и раскланиваясь, праздно посмеиваясь и с полуслова переходя на заговорщицкий шепот. Местами заигрываясь, местами переигрывая, спеша наперегонки, они пытались выиграть время: скоротечные часы и минуты их светского блеска — такого же фальшивого, как и позолоченные запонки на манжетах. Цугцванг двигался через столпотворение невыразительных лиц и одноразовых нарядов, словно массивная звезда сквозь космическую пыль. Вдогонку долетали запоздалые комментарии старика Проебышева:

— Прямо по курсу Дзержинский — Великий Инквизитор № 0001, «Железный», — Цугцванг прошел мимо, слегка кивнув в его сторону.

— Приближается Троицкий, из всех Великих Инквизиторов последнего созыва — самый способный, — Генсек на ходу окинул его беглым взглядом и скороговоркой бросил «Номер ноль-ноль-ноль-два». Троицкий опрометчиво протянул руку первым, но Цугцванг предпочел ее демонстративно «не заметить»: надо отдать должное изворотливости № 0002 — без промедления он сделал вид, будто поправляет пенсне, и ничья честь не пострадала. Так ли велик был Троицкий — в этом Цугцванг сомневался, но инквизитором был несомненно.

— А те двое — Зиновьев и Каменев, два штрейкбрехера, — оба поклонились синхронно и оба остались без малейшего внимания. «Порознь их вроде и двое, а вместе — полчеловека», — пренебрежительно подумал Цугцванг.

Неподалеку у входа в зрительный зал, сторонясь шумной толпы, на клочке бумаги рисовал какой-то одиночка.

— Это — Бухарин, «Схоласт», — спотыкаясь, шепнул Проебышев. Узнав Цугцванга по характерным шагам, Бухарин быстро смял незаконченный рисунок и незаметно спрятал его во внутренний карман пиджака. Генеральный Секретарь прошел мимо. Впереди, перекрикивая друг друга, спорили двое широкоплечих мужчин — оба с преждевременной сединой и не по годам глубокими морщинами на усталых лицах; у одного на груди красовалась точно такая же Красная Звезда, как и у Цугцванга.

— Слева — Ворошилов, заслуженный рыцарь Ордена, «Конник». Справа — Тухачевский, «Красный Бонапарт», — нашептывал Проебышев.

— В сотый раз тебе повторяю, — горячился Ворошилов, — конь — надежнее любого танка! Не зря же кони буквально повсюду — от шахмат до Апокалипсиса! Четыре коня, — он стал загибать мясистые пальцы, — конь рыж, конь блед, конь вран, конь…

— Да ничто твои четыре коня против танка! — перебил Тухачевский, звонко ударив тяжелым кулаком в ладонь. — Ничего они не смогут, ни-че-го, — он тоже начинал закипать. — Это — дедовские выдумки, религиозная галиматья. Бред душевнобольного! — кулаки Тухачевского продолжали наносить сногсшибательные удары воображаемому Ворошилову. — А вот если бы тогда под Варшавой… кое-кто… — он неопределенно указал наверх, — не повернул Конную… от Львова… — на этой фразе за его осанистой спиной возник Цугцванг. Генеральный Секретарь сделал вид, будто ничего не слышал; разве что вопросительно поднятая бровь намекала на немое недоумение. Разъяренный спор оборвался на полуслове, словно поезд, экстренно застопоренный на полной скорости… но никто из героев войны не осмелился бы досказать недосказанное. Переглядываясь исподлобья, они слегка поклонились с почтительным приветствием «Генеральный Секретарь» — вполголоса, но твердо. Цугцванг улыбнулся той отрепетированной натянутой улыбкой, с которой официальное лицо появляется на странице газеты, ни на что иное не годной, кроме как для заворачивания колбасы. После непродолжительной борьбы характеров Тухачевский припал к руке Генерального Секретаря первым: его бескровные губы подобострастно приложились к перстню на указательном пальце Цугцванга. Нехотя то же самое повторил и Ворошилов, вместо поцелуя прикоснувшись к перстню своим лбом — на толстой коже остался едва заметный оттиск серпа и молота, древнейшего из символов Ордена.

— Генералы, — хладнокровно вымолвил Цугцванг и шагнул вперед, не дожидаясь ответа, как если бы их уже не существовало.

Прожекторы на вышках по периметру зрительного зала медленно угасали. По благословению Ордена рассаживали прихожан, среди которых встречались и недовольные своим местом — таких просто сажали. Оставаясь в тени, Цугцванг дожидался непроницаемой темноты, чтобы никто ненароком не узнал его в лицо. Генеральный Секретарь старательно избегал случайных встреч и вообще случайностей: если во Вселенной и есть что-нибудь хуже смерти, то это случайная смерть — скажем, от упавшего на голову кирпича. Наблюдая электорат со стороны — мышиную возню и собачью грызню; неубедительный лоск Просвещения, оскудевшего до освещения; холодную ненависть к рабам и горячую любовь к рабству, — он мысленно оспаривал сам себя: разве случайная жизнь — не хуже случайной смерти?.. От подобных вопросов, с недавней поры зачастивших, обострялось желание закурить — в очередной раз рука вслепую нащупала трубку, доверху забитую импортным табаком лучшего сорта. Он достал ее из кармана и полногрудо вдохнул запах нераскуренного табака — горький, как сама жизнь. Цугцванг курил не ради вкуса, а чтобы не разлучаться с Огнем надолго — боялся угаснуть.

Занавес натужно пополз кверху. Машинально обыскивая потайные карманы на предмет зажигалки, Цугцванг двинулся по направлению к спецложе, расположенной прямо посреди зрительного зала. Безвыходность сложившейся ситуации ощущалась им как никогда раньше и удваивалась на каждом следующем шаге. Напрасно он оглянулся в поисках своего заместителя — отполированная лысина Проебышева уже блестела оттуда, из заполненной парадными мундирами спецложи, где старик попал в окружение к Великим Инквизиторам. Они напоминали изголодавшихся стервятников, нетерпеливо кружащих над смертельно раненой жертвой. До спецложи оставалось ровно три шага. Цугцванг почувствовал непроизвольное подрагивание пальцев руки — и тут же до хруста сжал кулак, чуть не преломив курительную трубку пополам. Свободная рука продолжала нырять из одного кармана в другой в безнадежном поиске источника огня — почему именно сейчас?..

Два шага… Генеральный Секретарь замедлил ход — ровно настолько, чтобы не подать виду.

Один шаг. В последний момент, уже на входе в переполненную спецложу, впереди, в первом ряду, с краю от сцены — возник всполох. В густой тьме мелькнула путеводная искра. Молниеносная интуиция опередила разум. Самым что ни есть непринужденным движением вставив трубку в рот и крепко сжав ее зубами, он цепко огляделся, театрально похлопал по пустым карманам и нарочито громко спросил ближайшего к нему Великого Инквизитора № 0003 — хронического астматика — «не найдется ли огня?» И когда ноль-ноль-ноль-третий, сбитый с толку вопросом с заранее известным ответом, растерянно развел руками, Цугцванг на глазах у всех сделал решительный полуоборот в ту сторону, где по случаю из искры разгорелось пламя — в сторону Мастера.

∵

к оглавлению